Рефлексивные вопросы

Рефлексивные вопросы являются одним из видов  интервенции через интервью ориентированным на то, чтобы предоставить клиентам или семьям  возможность самостоятельно породить новые паттерны познания и  поведения. Терапевт принимает, использует  позицию фасилитатора и намеренно задает вопросы, которые должны открыть новые возможности для самоисцеления. Предполагается, что механизм, возникающего терапевтического исцеления  клиентов, — это рефлексивность  (отражение) между уровнями значения, смыслов внутри системы представлений клиентов.  Используя рефлексивные  вопросы   и   пользуясь  возможностями  разных  подтипов рефлексивных вопросов, терапевт может  увеличить клиническую эффективность  интервью.

 

Введение

Большая часть  представленного здесь материала — результат интересного опыта в Роттердаме в Голландии в 1981 году. Я находился за односторонним зеркалом, наблюдая  терапевтическую работу стажера  с семьей. Семья состояла из  родителей среднего возраста и восьмерых детей от шести лет до подросткового возраста. Они были направлены  потому,  что отец был чрезмерно жестоким в дисциплинировании  старших мальчиков. Серии циркулярных вопросов быстро выявили, что в родительских функциях был раскол:  мать брала на себя роль теплого взращивания, а  жесткую дисциплинарную  роль исполнял отец. Это подтверждалось описаниями детей отца как тирана.  Его считали  незаботливым человеком, который всегда был раздраженным и чрезмерным в своих родительских требованиях. Невербальное поведение детей демонстрировало сильную коалицию детей с сочувствующей, поддерживающей их матерью. В течение сессии отец становился все более напряженным и отстраненным.

Я был несколько обеспокоен напряжением, которое развивалось в течение сессии, и прервал интервью,  предложив стажеру спросить каждого из детей: » Если бы что-то случилось с твоей мамой, ну, например,   она бы сильно заболела, и ее поместили бы в больницу на  долгое время или даже, может, она бы  умерла, что произошло бы с отношениями между твоим отцом и другими детьми?» Когда стажер продолжил интервью и задал этот вопрос, первый из детей вскричал «Ой! Он стал бы еще хуже! Он стал бы еще более жестоким!», следующий сказал: «Возможно, он увидел бы нас с другой стороны, потому что нам нужно было бы  помогать с домашними заданиями».  Другой сказал: «Да, наверное, он стал бы  также помогать нам  готовить и убирать». К тому времени  как все дети ответили, об отце стали говорить в терминах тепла и заботы, и, конечно, он расслабился и стал принимать участие в дискуссии. Намерение, с которым задавался  этот вопрос, было достигнуто, и стажер начал исследовать другие области семейного функционирования.

Позже, во время межсессионного обсуждения, команда выдвинула гипотезы о межличностной динамике в семье. Общим впечатлением было, что отец сильно порицается и, соответственно, изолирован в семье. В этой позиции ему сложно сопротивляться всплескам гнева и  наказания. Его враждебность, в свою очередь, приводит к тому, что мать и дети объединяются, и  запускается механизм  коллективных обвинений и изоляции, что собственно и происходило  циркулярным образом. Заключительная интервенция состояла  в том, чтобы  сфокусироваться на прерывании этого паттерна. Она была сделана в виде парадоксального мнения, положительно коннотировавшего  отсутствие заботы и тираническое поведение со стороны как помощь матери и детям в том, чтобы они смогли стать ближе и поддерживать друг друга (пока еще) потому, что он (отец) знает, как они будут скучать друг по другу, когда дети покинут дом. Когда это мнение было произнесено, дети немедленно запротестовали, говоря, что их отец  не является  незаботливым и тираничным. Они  настаивали, что он очень нежный и помогающий! Такой ответ  вызвал удивление у команды, тем более что в начале сессии отец описывался довольно негативно. В дальнейшем обсуждении стало очевидно, что в то время как команда оставалась поглощенной информацией, открывшейся на начальной стадии интервью, дети сменили свой взгляд на отца в течение сессии. Другими словами, ориентация семьи относительно отца изменилась значительно больше, чем ориентация команды! Оглядываясь назад, можно сказать, что на самом деле не было необходимости в последней интервенции.

Как произошло это изменение в семье? Представляется, что вопрос, адресованный детям о том, что произойдет, если мать будет отсутствовать, явился инструментом, с помощью которого  был прерван «злокачественный» процесс обвинений  и предоставлена  возможность породить мнение об отце как о заботливом родителе. Эта измененная «реальность» позволила не только самому  интервью протекать более гладко, но также и имела излечивающий потенциал для членов семьи в том, чтобы облегчить поиск новых паттернов взаимодействия. Таким образом, представляется, что вопрос сам по себе работал как терапевтическая интервенция в процессе интервью. Но почему именно этот вопрос был таким терапевтичным?

И каков  его вклад в изменения в семье? Пока я это обдумывал, я стал искать другие вопросы, которые, как казалось, производили сходный терапевтический эффект. К моей радости, оказалось, что таких вопросов можно найти  довольно много. Действительно,  большинство клиницистов время от времени используют такого рода  вопросы, хотя и разными способами и с разной степенью осознанности. После обсуждения природы этих вопросов с некоторыми коллегами и исследования возможных объяснений, я решил  назвать их «рефлексивными». «Имя» для таких вопросов оказалось очень полезным. Рефлексивные вопросы стали более «осязаемыми и реальными» для меня. И после этого я стал  чаще применять их в своей практике. Как раз тогда я заметил, что  в большинстве моих сессий терапевтические интервенции  начинаются  в форме рефлексивных вопросов. Необходимость в формальной заключительной интервенции в конце сессии стала не такой яркой. Иногда, наоборот, такая интервенция кажется довольно неуместной, а  иногда даже противоречащей всему ходу сессии, а то, что обнаруживается от момента к моменту во время интервью, становится более важным. Несмотря на это, я по-прежнему часто использую тщательно подготовленную заключительную интервенцию, но  считаю ее лишь одним из компонентов процесса терапии, а не основным агентом терапии, как я делал это раньше.

Теоретическое обоснование

Термин «рефлексивный» был заимствован из «Согласованного управления значением»  («Coordinated Management of Meaning» (СММ)), теории коммуникации предложенной Pearce  и Cronen (6). В теории  СММ рефлексивность описывается  как внутренне присущая черта отношений между значениями, смыслами внутри системы представлений, которая управляет коммуникативными действиями. Краткое описание теории Pearce  и Cronen   поможет объяснить, что они подразумевают под рефлексивностью, и почему я выбрал это определение для характеристики вопросов.

Теория СММ описывает  человеческую коммуникацию как сложный интерактивный процесс, в котором значение порождается, устанавливается, и/или изменяется через рекурсивные интеракции между людьми. То есть коммуникация не рассматривается как простой линейный процесс передачи сообщений от активного отправителя к пассивному получателю, но является  циркулярным, интерактивным процессом, совместно создаваемым участниками. Pearce  и Cronen  выделили и описали правила, согласно которым происходит  этот  процесс порождения. Были выделены две основных категории правил: регулирующие правила (или правила действия) и конститутивные (устанавливающие) правила (правила  значений). Регулирующие правила  определяют степень, до которой определенное поведение должно быть предписано или избегаться в определенной ситуации. Например, регулирующее правило в конкретной системе коммуникации может определять » что в ситуации, когда есть угроза целостности, необходимо себя защищать». Конститутивные правила имеют отношение к  процессу  аттрибутирования значения определенному поведению, утверждению, событию межличностному отношению и т.д. Вот, например, следующее конститутивное правило: «во время  спора комплимент скорее означает сарказм и враждебность, чем дружеское расположение и уважение». Теория СММ предполагает наличие  связывающей  регулирующие и конститутивные правила  сети, которая   лежит в основе   цепочек действий людей в процессе коммуникации.

Особой важностью в связи с рефлексивными вопросами является организация конститутивных правил. Основываясь на применении Bateson’ом теории логических типов Russell’a, Pearce  и Cronen предполагают, что коммуникативные системы, в которые погружены люди,   устроены иерархично. Они выделили иерархию 6 уровней значения (смысла), в отличие от обычно выделяемых двух (уровень сообщения и уровень команды) как описано у Watzlawick, Beavin, Jackson (10) и в текстах группы Mental Research Institute (Институт  исследования психики). Эти шесть уровней включают: содержание (утверждения), речевой акт (высказывание как целое), эпизод (как социальное событие столкновения, встречи), межличностные отношения, жизненный сценарий (индивида) и культурный паттерн. Далее, следуя Bateson’у, они постулируют циркулярные взаимоотношения  между уровнями иерархии (а не линейные как утверждалось у Rassell’а  и в ранних работах группы Mental Research Institute). Например, не только взаимоотношения (уровень команды)  оказывают влияние на определение смысла содержания (уровень сообщения), но и содержание того, что говориться, влияет на значение межличностных отношений. Организационные отношения между  двумя уровнями значения — содержания и речевого акта, содержания и эпизода, взаимоотношений  и жизненного сценария, культурного паттерна и эпизода и т.д. — являются  циркулярными и рефлексивными (отражающимися друг в друге). Значение каждого уровня возвратно-отраженным (рефлексивным) образом влияет на значения других уровней. Таким образом, иерархия  по Pearce и Cronen не просто организована вертикально, но является сетью, в которой есть ссылки на разные уровни (self-referenting).

Далее Pearce и Cronen продолжают описывать природу рефлексивных взаимоотношений  внутри конститутивных правил. В любой момент влияние одного уровня значения  на другой, например, пункта А на одном из уровней на пункт В в нижележащем уровне, может оказаться более сильным, чем, наоборот, влияние В на А. В этом случае Pearce и Cronen  говорят, что  А, определяя значение В, имеет  нисходящую «контекстуальную силу» внутри иерархии. В то время как отношения  между этими уровнями могут  выглядеть как линейные и устойчивые, когда В пассивно отвечает на доминирование А (как в вертикальной иерархии), на самом деле  отношения остаются циркулярными и активными. Что означает, что В   имеет восходящую «вовлекающую (implicative) силу» на А. Циркулярная природа отношений становится более очевидной  по мере того, как вовлекающее значение В на А становится более заметным.

Напрмер, вовлекающая сила может быть усилена в случае, когда устанавливаются  связи между некоторыми аспектами В и определенными значениями   на уровне более высоком, чем А. Более того, если вовлекающая сила  В значительно возрастает,  его значение будет превосходить контекстуальную силу А. Когда такое происходит, уровни в иерархии внезапно переворачиваются. Тогда В становится контекстом, и то, что раньше было восходящей вовлекающей силой В, становится нисходящей контекстуальной силой, которая затем переопределяет значение А. В зависимости от природы В  такое обращение может вызвать разительные перемены в значении А. Это может привести к  внезапному изменению  коммуникативного поведения, поскольку будут применены  другие конститутивные правила.

Например, представьте двух человек, между которыми существуют отношения, которые они считают дружескими. Каждый из них будет ожидать, что когда они  встретятся,  будет иметь место эпизод дружеской коммуникации. Таким образом, их начальные интеракции  скорее будут дружескими и каждый будет интерпретировать действия другого тоже как дружеские. Другими словами, значение,  приписываемое отношениям, будет обеспечивать контекстуальную силу,  которая    определит природу и значение поведения в начале эпизода взаимодействия.

Но давайте предположим, что  во время эпизода  у них завяжется дискуссия и они разойдутся во мнении по определенному вопросу.  Если контекстуальная сила дружеских отношений продолжит оставаться  доминирующей — они будут оценивать  выражение расхождения в их   позициях   как полезное  усилие и попытки прояснить  их различия. Однако их несовпадения в точках зрения будут подразумеваться в отношениях, и   в дружбе может возникнуть напряжение.  И, если несовпадения, различия будут расширяться и   разногласия перерастут в конфликт,   где будет гнев и раздражение (например,  потому что будет вовлечен  этнический смысл или смысл, связанный с жизненным сценарием более высокого уровня),  значимость эпизода может перевесить исходную дружественность  отношений. В таком случае возникает переворот в иерархии и эпизод конфликта становится контекстом, переопределяющим отношения. Через реконтекстуализацию контекстуальная сила конфликтного эпизода может переопределить отношения  как  соревновательные или враждебные. Когда это происходит, даже  примиренческие  утверждения или извинения имеют тенденцию вызывать подозрения   из-за нового контекста.  В будущих эпизодах взаимодействие  начнется с совершенно других предположений об отношениях и другого поведения.

Переворот такого типа мог быть запущен  вопросом, обращенным  к  семье в приведенном примере.  Через представление гипотетического сценария отсутствия матери (в форме рефлексивного вопроса), отношения между детьми и отцом были изолированы от матери, и роль отца как родителя в семье стала более очевидна.  Когда  вовлекающая  сила положительного вклада отца как родителя стала достаточно сильной (частично из-за того, что всем восьмерым  детям был задан один и тот же вопрос и каждый ответ влиял на ответы других), произошел переворот  в иерархии смыслов у детей,  так, что  конструкт их отношений с отцом с отсутствия заботы сменился на  ее наличие. Такое изменение терапевтично и потенциально имеет исцеляющую силу, потому что это помещает отца и детей  более предпочтительный  для работы   в сторону  поиска решения приемлемого для всех контекст.

Недавние работы по теории СММ обнаружили два варианта рефлексивных  отношений между уровнями значения. Cronen, Johnson и Lannamann (2) предполагают, что когда контекстуальное и вовлекающее влияние становятся относительно равными через активацию  внутреней рефлекивности создается  «рефлекивная петля». Описываются два вида «петель»: петля изменения (Strange loop) и  зачарованная петля  (Charmed loop). Петля изменения  описывает рефлексивный процесс, в котором переворот уровней приводит к  большей смене значения, смысла, что приводит к активации противоположного или комплиментарного конституитивного правила.  Очарованная петля обозначает, что переворот привел к тому, что смысл в основном остался тем же.

Изменения «от друзей к врагам», описанные выше, иллюстрирует эффекты, вызванные рефлексивной петлей изменения. Похоже, что в описываемом выше примере с семьей,  произошли похожие изменения «от отсутствия заботы к заботе». Другими словами терапевтический эффект  обращенных к детям вопросов мог быть вызван петлей изменений. В обоих приводимых примерах изменения, порожденные рефлексивной активностью и реконтекстуализацией в значении и смысле, сопровождались сильными изменениями в поведении: «друзья» стали  враждебными, а дети и отец  прекратили паттерн эскалации вины.  В клинической терминологии эти изменения могут быть описаны как изменения второго порядка (11).

Изменения, связанные с очарованной петлей, — другие. Поскольку значения остаются в основном прежними (несмотря на рефлексивную реконтекстуализацию), то возникают изменения только первого порядка в текущем поведении. Например, небольшое изменение  происходит в поведении, если   эпизод близости переопределяет дружественные отношения  отношения как близкие. Так, изменения незначительны в случае, если враждебные отношения  реконтекстуализируютя эпизодом конфронтации. Изменения, связанные с очарованной петлей не  являются большими или заметными, но скорее маленькие и еле уловимыми. Вызванная   очарованной петлей активация  рефлексивности приводит только к тому, что паттерны некоторым образом обобщаются (вводятся в употребление) или укрепляются. Тем не менее, такой процесс обобщения или укрепления очень важен. Терапевт может задавать вопросы, чтобы  содействовать распространению здоровых паттернов, которые уже существуют в семье, и задавать вопросы, чтобы закрепить новые, еще «тонкие» терапевтические достижения. Другими словами, некоторые рефлексивные вопросы могут производить исцеление через очарованные петли. Например, во время интервью с семьей стажер мог бы продолжить  укреплять   запущенное первым рефлексивным вопросом изменение,  задавая  следующую серию вопросов: (к матери) » Когда они дома, кто из детей, скорее всего первым  заметит, как отец много делает, чтобы им помочь? А кто вторым? Кто третьим?»; (к детям) » Если ваш отец был бы уверен в глубине души, что вы признаете и цените то, что он делает для вас, было бы ему легче или сложнее быть терпимым к некоторым вашим ошибкам? Когда вы думаете о нем как о заботливом отце, расположены ли вы больше или меньше делать то, что он просит?»  (к отцу) » Если Вы решили, что как отец вы хотели бы  убедить Джена, что Вы действительно о нем заботитесь,  как бы Вы это сделали? Если бы Вам затем нужно было бы попросить прощение (ну предположим, Вы заметите, что зашли слишком далеко дисциплинируя его)  стал ли  бы он больше или меньше уважать Вас как  заботливого отца?  Если бы ваша жена решила  попробовать помочь им увидеть больше из того хорошего, что вы делаете для семьи, чтобы она могла сделать?» Эти вопросы могут помочь  дальнейшему укреплению «новой реальности» ориентируя (направляя) семью к восприятию и действиям, которые рефлексивно поддерживаются новыми конструктами отношений между отцом и детьми.

Таким образом, с теоретической точки зрения, терапевтический эффект рефлексивных вопросов может производиться  как петлей изменения  так и очарованной петлей.  Вопросы сами по себе выполнят только роль  пробы, стимула или пертурбации. Они лишь запускают рефлексивную  активность взаимосвязей между смыслами, значениями внутри семейной системы верований и представлений. Такое  объяснение признает  автономию семьи в отношении того,  какое изменение действительно произойдет, поскольку  семья и клиент определяют то, какой эффект  будут иметь вопросы. Изменение возникает в результате  перемены в организации и структуре изначальной системы значений и смыслов семьи.  Это подразумевает, что основным механизмом  изменений является не инсайт, а  рефлексия.  Изменения в организации  не возникают  в сознании (даже если члены семьи в последствии могут осознать эффекты и последствия рефлексивных  изменений). Вот что лежит в основе возможного механизма изменения,  который вызывается рефлексивными вопросами.

Согласно определению, рефлексивные вопросы — это вопросы, задаваемые с намерением облегчить, способствовать самоисцелению   человека или семьи через активацию  рефлексии  между смыслами, значениями внутри изначальных систем убеждений, верований, что позволяет членам семьи самим породить или  обобщить конструктивные паттерны познания и поведения. Важно отметить, что  определение конкретных вопросов как рефлексивных основывается на  содержании намерении терапевта, когда он их задает: облегчить, поддержать самоисцеление семьи. Значение намерения, интенциональности в определении рефлексивных вопросов и их отличия от других, например, циркулярных, линейных или стратегических будет рассмотрено в Части III. Здесь будет достаточным сказать, что  тип этих вопросов определяется не на основе их семантического содержания или синтаксической структуры, но на природе намерения терапевта, применяющего эти вопросы. Процесс задавания таких вопросов называется рефлексивным спрашиванием. Он подразумевает пристальное   внимание к языку и его точное использование,  что  влечет за  особую концептуальную позицию в выборе скорее помогающей, поддерживающей, чем директивной стратегии.

Типы рефлексивных вопросов

Разнообразие вопросов, которые могут быть использованы как рефлексивные, огромно. Они могут быть столь же разнообразны, как и разнообразны гипотезы, формулируемые терапевтом о проблеме клиента или семьи, и стратегии, которые терапевт может считать полезными в том, чтобы  предоставить возможность  членам семьи найти альтернативные действия, направленные на разрешение проблемы. Рассказывая коллегам о рефлексивных вопросах, я обнаружил, что очень полезно привести  примеры.  К тому же, похоже, что рефлексивные вопросы  имеют тенденцию образовывать следующие естественные группы: вопросы, ориентированные на будущее, вопросы, задаваемые с точки зрения наблюдателя, вопросы неожиданного изменения контекста, вопросы, содержащие предположения, вопросы  о сравнении нормативов, вопросы, направленные на прояснение различий, вопросы, представляющие гипотезы и вопросы, направленные на прерывание процесса. Несмотря на то, что все эти вопросы объединены парой лежащих в основе  общих идей, между группами есть достаточно большие различия. Представленные здесь  последовательности и классификации не содержат  рецепта проведения интервью, а примеры служат тому, чтобы проиллюстрировать типы вопросов, которые можно задавать, чтобы использовать возникающие возможности для интервенции по ходу интервью, уважая при этом автономию семьи  в поиске собственного решения. Чтобы полностью оценить рефлексивность каждого вопроса, его можно поместить в контекст терапевтического сценария (например, так, как это было в представленном случае с семьей) и проанализировать его в рамках теории СММ.

Вопросы, ориентированные на будущее

Вопросы  этого типа составляют очень важную группу. Семьи с проблемами часто так заняты настоящими трудностями или прошлыми несправедливостями, что в результате  живут так, словно у них «нет будущего». Это означает, что они так мало фокусируются на том будущем, когда проблемы  уже не будет, что  становятся бессильными перед альтернативами и выборами в будущем. Настойчиво  задавая серии вопросов о будущем, терапевт может дать толчок членам семьи  к тому, чтобы они создавали для самих себя больше будущего. Семьи, «связанные»  настоящим и прошлым, могут быть не в состоянии ответить на такие вопросы в течение сессии. Но это само по себе не должно останавливать терапевта  задавать такие вопросы. Члены семей часто «уносят» вопросы с собой домой, чтобы продолжить самостоятельно работать над ними. Будущие возможности, конечно,  играют значительную роль в  обязанностях и поведении в настоящем. Собственно через это и достигается рефлексивный эффект вопросов о будущем.

Можно выделить следующие подтипы вопросов о будущем.  Наиболее прямолинейные и простые связаны с тем, чтобы взращивать цели семьи: общие цели, личные цели или цели для других. Например, неуспевающую  в школе девочку-подростка можно спросить: «Какие у тебя планы на счет карьеры?  Какие возможности еще ты рассматриваешь? Как ты думаешь, какие учебные заведения  нужно будет окончить? Какие рабочие навыки  могут помочь получить такую работу? Что ты сейчас делаешь в этом направлении?»;  (к родителям) » Какое образование, возможности  вы рассматриваете для своей дочери?  Что разумно предпринять в следующем году?  Есть ли цели, по поводу которых все согласны и, как вам кажется, на которые  уже сейчас все работают? Как вы планируете помочь ей достичь этих целей?» Если терапевт думает, что было бы полезным  для членов семьи операционализировать неясные цели, можно спросить:  «Как вы узнаете, что эта цель будет достигнута? Что она должна будет сделать, чтобы показать, что она это закончила?  Какое поведение было бы для вас наиболее убедительным?» Задавая рефлексивно такие вопросы, терапевт  не столько интересуется конкретным содержанием ответов, сколько тем, что членам семьи   интересно на них отвечать и у них появляется опыт того, какие последствия могут иметь  ответы. Тем не менее, ответы становятся полезным источником данных для постоянно идущего процесса формирования гипотез  и выбора стратегии  терапевтом, что и определяет дальнейшие серии вопросы.

Далее  можно задавать вопросы о будущем, которые естественно могут быть направлены на исследование предполагаемого  результата: «Насколько она в этом продвинется за следующий месяц? За следующие шесть месяцев? Кто больше всех удивится, если она  сделает больше?  Кто, скорее всего, будет расстроен больше всех, если ей не удастся?  Как будут проявляться эти чувства?» Если терапевт хочет особо отметить  потенциальные  последствия, которые могут возникнуть при сохранении определенных паттернов, можно спросить: «Если ваш муж продолжит выражать разочарование так, как это делает он сейчас, как вы думаете что будет с их отношениями? Что будет  через пять лет? К каким  родительско-дочерниям отношениям это приведет в будущем?»  Исследовать   катастрофические ожидания — это путь выявить, обнаружить скрытые идеи, вопросы, так чтобы было возможно работать  более открыто. Например, сверхопекающих родителей можно спросить: » Что вас волнует? Что может произойти с вашей дочерью, когда она на улице так поздно? Что самое ужасное, что приходит на ум?»; (к дочери) «Как тебе кажется, чего больше всего боятся твои родители? Какие ужасные вещи они представляют, что это не дает им заснуть? » Когда члены семьи сдержаны в ответах на подобные вопросы. Можно продолжить задавать вопросы, которые бы исследовали гипотетические возможности: (к дочери) «Кажется ли тебе, что твои родители могут волноваться, представляя что ты можешь быть вовлечена в употребление алкоголя или наркотиков? Боятся ли они, что ты можешь забеременеть? Бояться ли они даже упомянуть об этом, потому что думают, что это может обидеть тебя?»; (к родителям) «Думаете ли вы, что если в ее присутствии затронете эти темы, то она подумает, что вы ей  недостаточно доверяете? Или  воспримет это как вторжение в ее личное пространство? Или как показатель того, что вы заботливые родители?» Дополнительные вопросы могут быть заданы,  чтобы  предложить конструкт и/или действие в будущем: (к родителям) «Если вы решите, что вы действительно не можете контролировать ее сексуальное поведение, но при этом чувствуете, что ей нужно знать больше о риске забеременеть и предложите ей проконсультироваться у семейного врача о противозачаточных таблетках,  воспримет ли она это как разрешение на сексуальный промискуитет  или как проявление  вашей поддержки в том, чтобы взять на себя больше ответственности за собственную жизнь и поведение? Если она придет в негодование или даже бешенство, когда какой-нибудь парень воспользоваться или попытается взять ее силой будете ли вы удивлены?; (к дочери) «Поддержат ли тебя родители, если ты  выдвинешь против него обвинения?»

Ориентированные на будущее вопросы, которые представляют гипотетические возможности, позволяют терапевту поделиться собственными идеями в процессе совместного с  семьей создания будущего. Они могут быть использованы, чтобы стимулировать семью поиграть с возможностями, которые бы им самим не пришли в голову, но которые в принципе соответствуют их собственными изначальными ценностями и представлениями: «Можете ли вы представить, что ее сильная потребность быть с друзьями, помогает развивать ее социальные навыки, что может привести к  успешной карьере в  сфере продвижения товаров и услуг?  При ее таланте говорить, как вам кажется, будет ли она успешна в сфере торговли? Как вам кажется, сколько баллов она наберет по шкале  «человеческих отношений» в тесте способностей? А в школе проводят такое тестирование? А где вы могли бы протестироваться?» Самое заманчивое в вопросах о гипотетическом  будущем то, что они предлагают безграничные возможности для творческого воображения терапевта. Формат этих вопросов может быть использован даже для того, чтобы ввести истории или поставить дилеммы: (к дочери) » Давай представим, что твоя сестра встретила молодого человека, который ей очень нравится, и он о ней  заботится настолько, что попытается остановить ее, удержать от выпивки, думаешь ли ты , что она скорее прислушается к его совету, чем к совету родителей? Что могут сделать твои родители, если они обнаружат, что  его  влияние  на нее больше, чем их собственное?  Будут ли они по-прежнему запрещать ей  бывать вне дома, или они будут поддерживать ее  в отношениях с таким человеком?»  Вопросы о будущем могут также применяться, чтобы вселить надежду   и запустить оптимизм: (к родителям) » Когда (а не «если») она найдет способ как лучше о себе заботиться, кто первый это заметит?  Как будет проявляться ваше  облегчение и благодарность? Как это улучшит ваши взаимоотношения? Кто первым предложит отпраздновать изменение?»

Вопросы, задаваемые с позиции наблюдателя

Эта группа вопросов основана на предположении, что встать в позицию наблюдателя в отношении к  феномену или паттерна  — это первый шаг тому, чтобы  действовать в его направлении. Например, невозможно  испытывать сочувствие к другому человеку, пока нет наблюдения опыта этого человека. К тому же, когда члены семьи не замечают, как они неумышленно причиняют друг другу боль и сами находятся внутри процесса, они не могут применить свою добрую волю, чтобы исправить собственное поведение.

Вопросы, задаваемые с позиции наблюдателя ориентируют членов семьи на достижение возможности распознавать поведение, события или паттерны, которые они еще не выделили,  или видеть значение определенного поведения и событий, осознавать свою роль  в качестве звеньев или связей в достижении взаимодействия паттернов. Серии этих вопросов часто помогают членам семьи  “открыть глаза” и развивать новое осознание  своей ситуации.  Конечно, можно сделать прямое утверждение и указать членам семьи на определенные обстоятельства вместо попыток достижения этого непрямыми вопросами. Это возможно более эффективно и более желательно по некоторым обстоятельствам. Однако, есть преимущество в создании контекста, в котором они могут генерировать  новые различия для себя. Во-первых, члены семьи тренируются в развитии лучших навыков наблюдения, когда их просят отражать их собственное поведение и паттерны взаимодействия. Во-вторых, когда они действительно  обнаруживают новые изменения  в себе, они находят  реальные  наблюдаемые ресурсы в себе и других членах семьи и развивают большее доверие к собственному целебному потенциалу.  Следовательно,  развивается меньшая зависимость от терапевта и терапии.

Вопросы, задающиеся с позиции наблюдателя могут быть классифицированы в отношении персон, которых просят прокомментировать себя, и  в отношении персон или взаимоотношений, о которых спрашивается.  Например, вопросы, адресованные к индивидуальности могут   использовать  увеличение самосознания, которое становится лучшим наблюдателем самого себя: « Вы точно так реагировали?…  Как вы объясняете ситуацию, которая запускает эти ощущения?… Когда вы так реагировали, что вы чувствовали?…Что еще вы могли сделать?… Если бы у вас была возможность, чтобы вы сделали по-другому?»   Вопросы об ощущениях других могут поощрять «другое» сознание : « Что он думал об этом?…Можете вы пофантазировать, что он ощущает, попав в ситуацию, подобную этой?…Когда он так думает, что он чувствует?»  Это иногда относится к вопросам, читающим мысли. Они могут быть использованы в дальнейшем как «объясняющие межличностное восприятие»: «Что он думает о том, что вы думаете сделать, когда он вылечит  суицид?…Если у него сложилось впечатление, что вы думаете, что в действительности он этим не огорчен и только пытается привлечь внимание, как вы думаете, он почувствовал бы себя менее склонным к суициду или даже больше?»

Вопросы задаются чтобы исследовать межличностное взаимодействие, они фокусируются на поведенческих паттернах и могут включать или исключать личности, которым адресованы. Они действительно полезны в привлечении внимания к повторению поведенческих паттернов в диадах, триадах или более сложных взаимоотношениях. Например, чтобы помочь женатой паре  увидеть циркулярную природу их взаимодействия, можно спросить жену: « Что вы делаете, когда он становится депрессивным и отдаляется?… «И когда вы становитесь фрустрированы и злы, что он делает?»; и тогда мужа: «Что вы делаете, когда она становится фрустрирована и зла?… « И, когда вы становитесь депрессивным и отдаляетесь, что она делает?» Легче для пары прервать такой паттерн, когда они могут увидеть его повторяемость, чем ограничиться только видением ими своей собственной  реакции.

В системной терапии, «вопросы к триаде» используют  серии вопросов, которые адресованы к третьему участнику о взаимодействии между двумя (и более)     другими персонами. Другими словами, триадные   вопросы исследуют межличностные поведенческие паттерны, не включая личность, к которой они адресованы, таким образом, давая возможность человеку стать более нейтральным наблюдателем: « Когда  твой отец сталкивается в аргументах с твоей сестрой, что мать обычно делает?…Она вовлекается в эти отношения или отстраняется?… Когда она вовлекается в  отношения, она обычно занимает его или ее сторону?… Когда она занимает сторону сестры, что делает отец?…Он чувствует себя обманутым ею или он уважает ее стремление помочь ему осознать, что он отдалился так далеко?». Вопросы такого типа часто используются для оценки целей, но они также могут  использоваться как рефлексивные.

Одним из преимуществ видения членов семьи вместе в семейной терапии, по сравнению с индивидуальной терапией, является то, что процесс задавания вопросов одному члену семьи в присутствии других всегда представляет другим возможность побыть в позиции наблюдателей. Эти «пассивные» наблюдатели получают большую часть информации. Они не только видят и слышат явные реакции того, кому адресован вопрос, но и видят невербальные реакции других. Они также получают информацию от своих собственных личных реакций на вопрос, от «различий»  между их собственной реакцией и действительной реакцией того, кому задавали вопрос, и от «различий» между  тем, как адресат реагировал в сравнении с тем, что наблюдатели могли предположить. Эти феномены всегда есть в супружеской и семейной терапии, но они могут быть использованы намеренно ( через использование вопросов с позиции наблюдателя), чтобы помочь членам семьи увидеть или услышать определенные вещи. Чтобы сделать это эффективным, терапевт должен стать достаточно близким членам семьи, чтобы увидеть, что они видят и не видят, чтобы услышать, что они слышат и что не слышат. Другими словами терапевты должны стараться наблюдать свои наблюдения клиентов и слышать свое слышание клиентов, также как они планируют  точность, с которой задаются вопросы.

Интересно отметить, что клиенты не обязательно должны становится осознающими наблюдателями, чтобы осуществилось влияние на их поведение. Феномены и связи,  содержащиеся в вопросах терапевтов или в ответах семьи могут неосознанно узнаваться и продолжать запускать изменение в паттернах мышления и действия. С другой стороны, определенное осознание объекта или процесса необходимо для членов семьи для воздействия на него с осознанным намерением. Таким образом, вопросы с позиции наблюдателя могут оперировать двумя уровнями сложности с уважением к наблюдателю/слушателю.

Неожиданные вопросы, изменяющие контекст

Каждые качество, значение или контекст могут быть рассмотрены как отличие только  по контрасту с некоторым другим различием, то есть как противоположное или соответствующее качество, значение или контекст. Однако, акт описания определенного различия часто маскирует его соответствие или противоположность. Легко забыть, что «плохой» существует только в отношении «хороший»  и что грусть и отчаяние существует только  в противопоставлении к счастью и надежде. Вопросы, запускающие неожиданные изменения в контексте фокусируются на вынесении вовне того, что уже было замаскировано или потеряно. Члены семьи  часто обнаруживают себя погруженными в видение определенных событий с одной стороны, и соответственно сконструированы их типы поведения. Они могут нуждаться в помощи в рассмотрении  обоюдного мнения, чтобы открыть новые возможности для себя. Некоторые уместные вопросы могут иногда сделать это, что делает их свободными от ограничения установок мышления и способными поддерживать другие перспективы.

Один из подтипов изменяющих контекст вопросов исследует противоположное содержание.  Например, пара пришла с жалобами на депрессию жены. Они рассказывали как они терпели длинную серию серьезных физических болезней  у различных членов семьи  и это длилось последние несколько лет. Жена была глубоко вовлечена в проблемы, поставленные этими болезнями, и она продолжает быть глубоко озабочена ими. Ее подавленность легко понять. Рефлексивное интервью запускает изменение следующим способом: « Когда случилось последнее событие, у вас было время побыть вдвоем?…Что вы делали в эти дни, чтобы получить удовольствие?… Какие события вы обычно празднуете?…Что скажете о  вас, как о целой семье?… За что вы обычно благодарны?». Жена внезапно осознает, что они все еще живы, у них хороший доход, комфортабельный дом и т.д. На следующей сессии пара бодро объявляет, что они решили закончить терапию и взяли выходной «впервые за годы».

Перемежающийся вопрос или два, которые знакомят с противоположной или соответствующей стороной темы могут повышать интерес членов семьи к процессу так хорошо, что утрачиваются фиксированные паттерны восприятия и мышления. Например, в контексте жалоб на постоянные споры и драки ( которые получаются как дозволенные, но нежеланные), можно исследовать противоположный контекст : « Кому из членов семьи больше всего нравится драться?…Кто ощущал бы больше всех пустоту и потерю, если бы все внезапно остановилось?; или исследовать противоположное значение : «Кто  первым бы  узнал, что отец становится раздраженным, потому что он скорее слишком много заботиться, чем слишком мало?» Подобные виды вопросов можно сформулировать для исследования необходимости сохранять статус кво : «Давайте суммируем, что является для вас важной причиной продолжать вести себя так неудобно, когда это возможно?…Что случается в вашей семье, когда нужно себя так вести?…Какие другие более серьезные проблемы могут эту трудность решить или предотвратить?» Последний тип вопросов – это фактически метод  запуска порождения семьей собственных позитивных объяснений проблематичных паттернов.

Эти вопросы также могут быть использованы для введения пародоксального смущения:  « Как хорошо тебе, когда ты воруешь ? … Как тебя так легко поймали?…Можешь ты воровать лучше, чем сейчас?  Привлечение этих вопросов порождает парадокс: воровать хорошо, но и плохо; быть пойманным плохо, но и хорошо. С осторожностью временно эти вопросы могут даже быть использованы для присоединения к импульсам страха: « Почему же вы до сих пор себя не убили?… Какие идеи и мысли нужны, чтобы умереть?…Существуют некоторые модели поведения, которые осуществляются, это факт, нужные для разрушения и похорон?»  Когда обращаются к клиенту, который оказывается вовлеченным  в борьбу против суицидальных мыслей, эти вопросы могут ощущаться как  освобождающие и способствуют новой эволюции ситуации.

Вопросы, вводящие вмешательство

Эти вопросы полезны, когда члены семьи нуждаются, чтобы их немного более специально подтолкнули. В каждом вопросе терапевт подразумевает некоторое специфическое содержание, которое указывает в направлении ее или его  имеющихся потенциальных запасов. Однако, когда терапевт начинает направлять клиента так жестко, например, видя проблемы или решения в том, как он действует, эти вопросы становится стратегическими (см. часть III ). Это может быть не обязательно проблематично для терапии, но иногда ведет к «нотации». Искушение  «удрать домой»  от терапевтической «истины» может быть минимизировано, если немедленно после такого вопроса, терапевт быстро вернется на позицию нейтралитета и примет реакции семьи, какими бы они были.

Это широкое разнообразие внушений может быть включено в вопрос. Например, можно внедрять перестройку:  « Если бы, вместо ваших мыслей, что он был намеренно упрям, вы думали, что он был только сконфужен, так сконфужен, что даже не знал, что он сконфужен, и что он просто не понимал, чего вы хотели от него большую часть времени, как вы думаете, чем вы должны помочь ему?; внедрить альтернативную акцию: «Если, вместо бегства и расставания, когда она становится грустной, вы просто посидите с нею или даже обнимете ее за плечи, чтобы она сделала?»… Если бы вы  выдержали  несколько минут в тишине и в вежливой манере обсудили нерешительное отвержение, было бы более похоже, что  она приняла вашу инициативу позаботиться,  как искреннюю?; внедрить волю: (в отношении анорексии) « Когда она решила потерять аппетит?… Когда она решила перестать есть, против чего это она хотела бастовать?; внедрять извинение  «Если, вместо того, чтобы не говорить что-то или избегать ее, вы позволите себе сделать ошибку и извинитесь, что , как вы думает, должно произойти?; внедрять прощение: «Когда пришло время, и она готова забыть вас, она сделала бы это молча или она высказалась бы до конца?… Сколько времени вам понадобилось бы, чтобы вы могли забыть это для себя?»

Любые вопросы могут быть проанализированы на posthoc базисе как содержащие одно или более внедренных внушений. Однако, обсуждая рефлексивные вопросы, вмешательство  не могло бы произойти небрежно, скорее освобождающе, как часть терапевтического намерения терапевта.

Вопросы, сравнивающие с нормой

Клиенты и семьи с проблемами стремятся ощущать себя людьми с отклонениями или ненормальными. Они неизбежно развивают сильное желание стать более нормальными. Терапевт может использовать преимущество этого желания и помогать членам семьи ориентировать себя в отношении более здоровых моделей поведения, задавая им вопросы, содержащие уместные сравнения. Например, если конфликт обычно замалчивается семьей, можно задать вопросы противоречащие социальным нормам : «Как вы думаете, вы более открыты вашим нарушениям, чем большинство семей или менее?…Знаете вы несколько здоровых семей, которые могут выражать свою фрустрацию и гнев открыто?… Можете вы вообразить, что они действительно находят это полезным — выражать свою фрустрацию, чтобы прояснять важные скрытые выходы?». Вопросы также могут быть использованы для увеличения контраста с нормами развития : «В большинстве семей на этой стадии жизни мальчики закрываются от своих отцов. Что делает Джуан таким закрытым по отношению к матери?»; или противоречащим культурным нормам: «Если бы вы были Англо-американской семьей, вы меньше бы были втянуты в отношения между вашей женой и сыном?»   Последнее, конечно, было бы уместно, если только семья была бы другого этнического происхождения и была бы заинтересована в культурном становлении. Обращая внимание на специфический способ, с помощью которого семья отклоняется от нормы, терапевт помогает связать уместные значения высокого уровня с культурными паттернами высокого уровня, таким образом запуская изменения в рефлексивной организации систем верования семьи.

Привлечение нормальности может быть использовано по-другому. Вместо сосредоточения на различиях терапевт может высвечивать сходства. Это было бы показано, если терапевт почувствует, что полученные отклонения от нормы порождают возрастающую изоляцию и отчуждение. Подчеркивая различия в таких ситуациях, можно рисковать дальнейшим отчуждением и действительным вмешательством в семейную возможность  стремиться к «нормальным» социальным решениям. Таким образом, вместо того, чтобы  противопоставляться норме, можно работать на помощи членам семьи  в переопределении себя как нормальных. Например, некоторые вопросы могут быть  ориентированы в направлении социальной нормализации: «У всех семей есть проблемы с раздражением? Когда вы в первый раз осознали, что у вас есть подобные трудности?»; в направлении   развития нормализации: « С тех пор как большинство семей действительно сталкиваются с проблемой оставляющих дом детей, кто познакомил бы вас с пониманием вашей ситуации более охотно, чем те, кто только что прошли через это?… Какие родители, как вы думаете, имеют больше всего трудностей?; в направлении культурной нормализации: «Если ваша мать находит, что у большинства американских матерей самое ужасное время, когда последний ребенок оставляет дом, чем бы она была удивлена?».

Полезно для терапевта думать в терминах развития процесса  подразумевающего нормализацию, когда  формулирование вопросов облегчает  смысл отношения для отчужденных людей. Например, когда кто-то склонен к суициду, можно спросить другого члена семьи: «Как вы представляете, она чувствует изоляцию и оторванность от других, когда она склонна к суициду?…Она была бы удивлена, обнаружив, что большинство людей думали о суициде в разные моменты своей жизни?… Если ей сказать, что одна из ее подруг доверяет ей и признается, что она также ощущает себя склонной к суициду, поверила бы она ей?…Если бы она обнаружила, что знакомая действительно совершил суицид, она была бы шокирована?…Если бы она осознала, что существуют некоторые общие причины, было бы более похоже, что она может говорить о них?…Вы были бы удивлены, если бы однажды  ею овладела смелость спросить кого-то еще, как он выжил в подобное трудное время?….Как вы думаете, что большинству людей помогает найти другое решение, а не суицид?» Адресуя эти вопросы другому человеку в присутствии того, кто склонен к суициду, последнее дает больше пространства для поддержания вопросов и увлечения ими. Это желательно, в то время, как социальное ожидание внешних реакций от изолированной индивидуальности может небрежно запустить дальнейшее отчуждение.

Если отчуждаемый – ребенок, полезно ориентироваться на вовлечение семьи: « Скажите, каждый в семье в какое-то время свое жизни, воровал. Кто воровал больше всех?…Кто второй по вороватости?…И третий?…Некоторые люди так хорошо лгут и воруют, что никто не догадывается. Кто в вашей семье делает это больше всего?…Второй?…Кому первому труднее всего остановиться?…Второму?» Серии вопросов, похожие на эти, дают возможность ребенку, который становится изолированным,  защищенным или вызывающим из-за осуждающих реакций семьи на ложь и воровство, становиться отнесенным этими корректирующими усилиями к «нормальным» членам, и, похоже, становится  слышащим, принимающим и внимательным.

Различающе-проясняющие вопросы

Введение или прояснение кода различия может нести большой смысл в любой системе верований. Эти вмешательства могут быть совершенно терапевтичны, особенно когда значителен беспорядок, окружающий причины, связанные с проблемой. Например, когда каузальные атрибуции членов семьи  не ясны, шансы быть  компетентным или соориентироваться в поддерживающих проблему усилиях минимальны. Терапевт может задать серию вопросов с намерением помочь прояснить каузальные атрибуции, которые уже есть у членов семьи, но неустойчивы и непрояснены.

Когда такая запутанность разворачивается или заполняется, часто полезно задать несколько вопросов некоторым членам семьи, чтобы приблизиться к некоторым причинам с различных точек зрения, чтобы дать членам семьи  достаточно удобный случай достичь расхождений в различиях. В недавнем случае это помогало, поскольку девочка подросток  была задержана в процессе серьезного воровства после повторных воровских эпизодов, некоторые основные вопросы были адресованы к каждому члену семьи о взглядах каждого: «Как ты думаешь, твой отец (твоя мать, твой брат, твоя сестра или ты сама) видит воровство как более «социально плохое», более «психологически болезненное» или более «грешное»?» Серии этих вопросов помогли ясно  выявить предположения о природе проблемы и несообразности в их  исправляющих усилиях. Неожиданным последствием была инициатива отца (после сессии) мобилизовать помогающие религиозные ресурсы. Другим было искреннее признание дочери об использовании легального риска, который она тогда успешно использовала,   уменьшая соблазны, с которыми она часто сталкивалась. Подобные вопросы могут быть использованы для прояснения  членам семьи о предположениях о степени, в которой различные биологические, психологические или социальные факторы управляют  поддержанием различного проблематичного поведения. Разные предположения делаются, конечно, с сохранением различных смыслов для решения проблемы.

Различающие вопросы могут быть использованы для прояснения категорий: « Когда она кричит, это потому что она, хныкая, хочет достичь своего или она плачем выражает свою эмоциональную боль?…Как вы думаете, вашему отцу более трудно рассказать о разнице между хныканьем и плачем?…для прояснения последовательности: «Взяли вы пилюлю (в отношении передозировки) до или после обсуждения об оставлении дома?; и для прояснения дилеммы: «Что действительно самое важное для вас, быть высоко успешным в вашей карьере или иметь богатую семейную жизнь?…Если бы было невозможно иметь и то, и то, во что бы вы предпочли вложить ваше ограниченное время и энергию?…Кто первым бы узнал , что в попытке столкновения с этой дилеммы вы можете, возможно, пожертвовать и тем, и тем?  Проясняющие вопросы могут управлять и выделением компонентов в паттерне, разъединяя неопределенности, и объединением элементов  в паттерн, соединяя новые части  различия. Позже иногда можно было этого достичь вопросами, которые освобождающе вводили метафору: « Он становится больше и больше похожим на дикобраза, ваша закрытость обманчива, и он становится более колючим? …Или он становится более похожим на арбузное семечко, вы начинаете сильнее давить его и оно дальше улетает? или выдвижением гипотез, основная группа которых будет обсуждена выше.

Внимание терапевта к различиям  дает членам семьи возможность использовать другие пути. Когда семьи были погружены в проблематичные паттерны долгое время, благоразумно допустить, что некоторые члены семьи возможно владеют некоторыми критическими отличиями, со слишком большой ясностью или со слишком большой определенностью. Это было бы. конечно, конструированием их возможности поддерживания альтернативных отличий. Терапевт может помогать семье в открытии новых  областей определения критических, лежащих в основании позиций, и задавать вопросы  вызывая неопределенность: «Как долго у вас были эти идеи?…Когда вы в первый раз решили так думать?…Если вы действительно совершили ошибку, как вы смогли бы ее обнаружить?…Как долго могло бы владеть вами это видение, что ситуация фактически  не может быть такой, как кажется?…Если вы были слепы к тому, что сохраняет эти вещи происшедшими, кто мог бы первым увидеть вашу слепоту?…Существует кто-то, кто спокойно пытался бы   убедить вас, что ваши взгляды ошибочны?…Приглашаете ли вы действительно кого-то еще, кто помогает вам увидеть, что вы сами не можете увидеть?…Кого вы уважает достаточно, чтобы могли поверить, что его идеи отличаются от ваших?». Будьте рефлексивными, тон с которым эти вопросы задаются был бы нейтральным и поза терапевта  — одна из принимающих. С другой стороны, они могут основывать стратегическую конфронтацию.

Вопросы, выдвигающие гипотезы

Клинические гипотезы пробно объясняют, каким образом ориентировать и организовывать терапевтическое поведение терапевта. Было бы благоразумно допустить, что они также могут объяснить ориентацию и организацию самоисцеляющего поведения членов семьи. Если не существует хорошей причины, для поддерживания работающих гипотез терапевта, то можно обогащать возможности семьи, предлагая найти новые выводы  им самим, выдвигая эвристические гипотезы в форме вопросов. Формат вопроса   стимулирует  к проговариванию вариантов, что важно в системном выдвижении гипотез в сравнении с прямыми утверждениями и объяснениями, которые имплицитно  более определенны. Если гипотезы последовательны и соответствуют ощущениям членов семьи, немедленные и драматические изменения могут иметь место. Если нет, семьи часто снабжают соотвествующей информацией    терапевта  для исправления или тщательной разработки гипотез. Мы имеем противоречие: гипотезы не нуждаются в сравнении или доделке. Неполные гипотезы могут быть очень полезны. В конечном счете, терапевт и семья начинают функционировать почти как клиническая команда по созданию более системного понимания ситуации.

Подтипы этой группы могут быть пространны. Только несколько примеров будут представлены здесь для иллюстрации того, как некоторые аспекты клинических гипотез могут быть введены. Вопросы могли быть заданы для обнаружения повторов: «Когда вы становитесь раздраженным и она отдаляется, и когда она удаляется и вы становитесь раздраженным, что делают дети?; для обнаружения защитных механизмов: «Когда он не может терпеть свой собственный стыд и вину, но взамен  раздражается на вас, как вы думаете, что облегчит для него признание и принятие боли?»; для обнаружения проблематичных реакций: «Если он становится раздраженным, скрывая свою уязвимость, и вы даже не можете понять связи с его скрытой печалью, видит он вас как карающую и мстительную, или он видит вас  как просто защищающую себя или ,даже, возможно, как просто парализованную страхом?»; для обнаружения базовых потребностей: «Чтобы расти и нормально развиваться, в каких видах покровительства и обучения она нуждается больше всего?…Большая часть физических и эмоциональных качеств существует и выражается ею?…Быть снабженной комфортом и поддержкой?…Быть задающей руководство и направление?; для обнаружения альтернативной мотивации: «Наблюдая за партнером в процессе ухаживания, каким видела вас ваша жена? Она видела больше компанию для себя, или отца для своих детей, экономического покровителя для кого-то из своего окружения и своих детей, сексуального партнера или что-то еще?».

Вопросы могут также быть сформулированы парадоксально для обнаружения   опасностей изменения: « Если бы вы были принуждены признать свой собственный вклад в свою депрессию, как вы думаете, вы могли бы управлять этим?…Или можете вы вообразить его обнаружившим себя подавленным виной и склоняющимся к  суициду?»  Достаточно разработанные системные гипотезы могут быть слишком запутанными, объединенные в вопрос, и могут быть более уместны в форме утверждения. Нет терапевта, который бы не чувствовал принуждение в задавании только вопросов.

Терапевты и команды часто формулируют гипотезы о лечебном процессе так же хорошо, как и о семье. Следовательно, вопросы могут быть заданы, чтобы обнаружить гипотезы о терапевтической системе: « Если я начал обнаруживать себя похожим скорее на члена семьи, чем на профессионала, как это стало бы очевидным?…Кто из нас заметил бы это первым?…Если бы я примкнул к нему снова, но не осознавал бы этого, то как бы вы мне указали на это?»; или для выявления терапевтического затруднения: « Скажите, если  невозможно для меня как-то реально помочь вам, потому что мое вмешательство автоматически дисквалифицирует ваше понимание самодостаточности, чтобы вы сделали?…Если бы я решил, что только вы можете решить, может ли быть полезным дальнейшее продолжение терапии или нет, что бы вы предприняли?»

Прерывающие процесс вопросы

Существует интересная группа вопросов, которая может быть использована  для замечаний в непосредственном процессе интервью. Например, если конфликтующая пара начинает спорить в процессе течения сессии, и взаимодействие происходит бесплодно и деструктивно, терапевт может адресоваться к детям с вопросом, проявляющим текущий процесс: «Когда ваши родители дома, они спорят так же сильно, как здесь?…Или даже более интенсивно?…Кто из вас больше других пытается вмешаться?…Пытается сохранить ясность?» Как только пара начинает слушать разговор о них, который терапевт инициирует с детьми, их спор прерывается и они вовлекаются, принимают на себя роль наблюдателя, которая помогает сокращать процесс. Это определенно более элегантный способ решения этой общей проблемы в терапии, чем просьбы или  требования, чтобы пара прервала свою борьбу. Пара останавливает себя рефлексивно.

Фокус этих вопросов может также отражать  терапевтическое отношение: « Как вы думаете я могу обидеть вашего отца, если я задаю вопросы таким образом?…Возможно ли, что  я достиг такого же видения главных сторон вещей, как ваша мать?»  Иногда терапевт может  хотеть использовать вопрос, чтобы прокомментировать терапевтический процесс непрямо. Например, если родители делают детям намеки (неосознанно)  чтобы проговорить ранящую информацию, терапевт может спросить: « Я знаю, вы не хотели делать этого, но вы хотите сказать другим и рассказав им все, что вы собирались сказать дома, кого вы больше всех огорчите?» Такие вопросы помогают обнаруживать источник принуждения и могут запускать паттерн, дающим детям выраженное разрешение высказаться, потому что терапия – это различающиеся контексты. Тем не менее неожиданные открытия в течение интервью могут рисковать отношениями членов семьи после сессии. В этом случае, терапевт может задать вопрос, минимизирующий отдаленные последствия: «Как вы думаете, она могла испугаться, что ты будешь разъярена на нее после окончания сессии, после того, что она сказала?…Если бы она была, она могла бы позволить это?…Даже себе?…Или она думает, что ты осознаешь нужду в ней,  проявляя это вызовом ее недовольства, таким образом, они могли поговорить об этом не смотря на то, что они огорчены?»  Наконец, серии вопросов могут быть заданы, чтобы облегчить готовность к окончанию: «Вы действительно удивлены, что при продолжении терапии можно реально помешать вашей возможности учиться нахождению решения?…Если терапия закончится, кто больше всего огорчиться?…Кто мог бы лучше всех помочь?…Вы даже слышите себя задающим те вопросы, которые мы здесь обсуждали (7)»

Заключительные комментарии

Эти примеры рефлексивных вопросов давались не с целью сравнения или дополнения. Скорее, мы намеревались проиллюстрировать различные вопросы, которые могут быть использованы в этой манере и снабдить достаточными примерами, в которых может проявиться их отличительный характер. Зрелые клиницисты назовут многие из этих вопросов  фамильярными. Тем не менее, они возможно использовали некоторые из них годами, возможно в подобной манере, возможно в отличной. Однако  не к специфическим вопросам самим по себе я хочу привлечь внимание. Это способ, которым они могут осторожно распознать и намеренно использовать семейные самоисцеляющие возможности. Если этот способ становится частью достигаемого терапевтом стратегического процесса, выражающегося в том, какие вопросы задавать в течение интервью, его терапевтическое подталкивание может увеличивать осмысленность.

Как отмечалось в Части I (9), некоторые другие авторы исследовали процесс проведения интервью. Некоторые из них также исследовали использование вопросов, как терапевтической интервенции. Например, Lipchik и de Shazer (4) описывали «целевое интервью» и описывали группу «конструктивных вопросов». Fleuridas, Nelson и Rosenantal (3) включали «вопросы интервенцию» и «соответствующие вопросы». В некоторых отношениях все из них подобны рефлексивным вопросам, описываемым здесь, особенно у White. Существуют, однако, некоторые отличия. Рефлексивные вопросы фокусируются более на открытом осознании автономии семьи в определении выхода. Это имеет важное влияние как на выбор терапевтом вопроса, так и на его манеру спрашивания. Эти источники будут прояснены далее в Части III.

Карл Томм

 

Литература

1. Bateson, G. Steps to an ecology of mind. New York: Ballantine Books, 1972

2. Cronen, V.E., Johnson, K.M., & Lannamann, J.W.Paradoxes, double blinds, and reflexive loops: An alternative theoretical perspective. Family Process 21.91-112, 1982

3. Fleuridas, C., Nelson, T.S., & Rosenthal, D.M. The evolution of circular questions: Training family therapists. Journal of Marital and Family Therapy 12: 113-127, 1986

4. Lipchik, E., & de Shazer, S. The purposeful interview. Jornal of Strategic and Systemic Therapies 5: 88-99, 1986

5. Maturana, H., personal communication, 1986

6. Pearce, W.B., & Cronen, V/E/ Communication, action and meaning: The creation of social realities. New York: Praeger, 1980

7. Penn, P. Feed-forward: Future  maps. Family Process 24: 299-310, 1985

8. Selvini-Palazzoli, M., Boscolo, L., Cecchin, G., & Prata< G., Hypothezing-circularity-neutrality: Three guidelines for the conductor of the session. Family Process 19:3-12, 1980

9. Tomm, K. Interventive interviewing: Part I. Strategizing as a forth guideline for the therapist. Family Process 26: 3-13, 1987

10. Watzlawick, P., Beavin, J/H., & Jackson, D.D. Pragmatics of human communication: A study of interactional patterns, pathologies, and paradoxes New York: W.W.Norton, 1967

11. Weakland, J.H., &Fisch, R.Change: Principles of problem formation and problem resolution. New York: W.W.Norton, 1974

12. White, M. Anorexia nervosa: A cibernetic perspective. In J.Harkavaway (ed.), Family Therapy and esting disorders. Rockville: Aspen Systems Corp.,1986

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s